ТЕКСТЫ НА РУСCКОМ

Ruski1

...

- Сначала расскажите, пожалуйста, о. Фотий, как протекала Ваша жизнь до того, как Вы приняли решение оставить мир и уйти в монастырь?
- Родился я в 1945 году в самой простой семье в Шапце, где окончил восьмилетнюю школу им. Лазы Лазаревича.  На моё счастье, одна из моих сестёр постоянно пела в хоре, вторая сестра тоже иногда пела в смешанном хореШапца. Дирижёром хора был священник Григорий Бабович Глиша, который к тому же успевал и писать, так что он составил хронику города Шапца с 1941 по 1945 гг., которая публикуется сейчас в «Голосе Подринья». Насколько я помню, а был я тогда дошкольного возраста, в пятидесятые годы часто не было электричества, и некому было присматривать за мной, поэтому сёстры брали меня на репетиции, и я слушал хоровое пение, сидя в каком-нибудь уголке. Передо мной открывался целый новый мир, так что мне это пение было как-то близко, к тому же у нас в семье у всех хороший слух.
Ещё я помню прекрасные моменты, когда мама посылала меня и младшую сестру в церковь отнести жито в бязевом – тончайшей тканой работы, –полотне. Помню первый снег, тонкое снежное покрывало не больше пяти-шести сантиметров, которое накрыло землю, до сих пор помню ощущение белизны, чистоты и возвышенности, когда мы шли в церковь. Это был решающий момент для понимания, что Церковь – это что-то очень важное. Мальчиком, лет до десяти-двенадцати, я почти регулярно посещал церковь. И как будущий художник я хорошо запомнил сиреневые бархатные одеяния, которые производили сильное впечатление на меня, а позднее повлияли и на мою живопись. Помню те полоски и каёмки на сиреневых одеяниях, позднее я увидел, как это утончённо, те цвета – жёлтый и сиреневый, которые прекрасно сочетаются. Это было решаюшим для моего будущего, для моего выбора. Я отправляюсь в Новый Сад. Мама, желая, чтобы я овладел какой-то надёжной профессией, настаивает, чтобы я поступил в строительно-техническое училище, на отделение регулирования рек, наводнение и осушение, где мне пришлось учить математические формулы. Но когда я окончил училище, я принёс маме диплом и сказал: «Вот, мама, этому я обучился, а теперь я поступлю туда, к чему меня влечёт!» Поскольку я уже пожил в Новом Саде и привык к нему, то я там поступил в Художественное училище.
На целое десятилетие моя духовность, некоторым образом, прекратилась, это было время мирского восприятия жизни, я в большей степени повернулся к мирскому, к карьере. Но взрослея, размышляя и помня то доброе, что сохранилось в памяти из детства и сравнивая с тем, что видел и чувствовал, я понял, что это не то. Решающим было то, что в 1972 году я уехал во Францию и устроился там на работу в «Пежо». Поскольку я знал французский язык, меня легко приняли на работу в качестве дизайнера первой страницы заводской газеты. «Пежо» - огромный завод, тогда на нём работало 20 тысяч человек. Я оформлял первую страницу и делал иллюстрации к ней, но параллельно с этим уже искал какой-то духовный путь. К счастью, я услышал, что недалеко от Парижа есть замок, в котором находится православная часовня. Та часовня принадлежала одной русской принцессе, которая несмотря на то, что вышла замуж за французского аристократа, осталась православной и, вот, имела свою часовню, так что и русские иммигранты приходили туда молиться. Я тоже стал посещать службы и познакомился там с о. Георгием Дроботом. Мы подружились с этим прекрасным священником, который со своей семьёй жил на «Св. Сергии» в Париже, - говорит о. Фотий, констатируя, что его пребывание в Париже было решаюшим в выборе монашеской жизни и желании глубоко вспахивать борозду христианства. Он говорит, что и сейчас с удовольствием вспоминает дружбу с о. Дроботом, у которого во дворе «Св. Сергия» было ателье, где он писал иконы. В этом ателье о. Фотий начал учиться иконописи, так что, у себя дома, в маленькой студии вблизи церкви Сакр Кер, занимался, как он говорит, «живописью этого мира», а потом в послеобеденные часы ходил к отцу Дроботу и делал первые шаги в иконографии.
- Приехал тогда в Париж и о. Амфилохий, теперешний митрополит. С ним я познакомился в одном бистро недалеко от «Св. Сергия». В Париж он тогда приехал из Греции, через Италию, чтобы преподавать, кажется, аскетику и «святых отцов». Вместе с сербами, которые были студентами в Париже, я ходил к нему, в его келию, скромную, монашескую, и там мы его слушали за чаем. Я многому научился у о. Амфилохия. И уже тогда во мне начало созревать окончательное решение и переоценка того, что есть существенное. Кроме того, сильное впечатление на меня произвела семья о. Георгия, в которой было семеро детей, а всё функционировало; это была настоящая христианская семья, молитвенная, смиренная, где перед каждым принятием еды читали молитвы. Так во мне возник дух перемены. В человеке происходят разные движения мысли, размышления о духовных понятиях, поиск смысла жизни. Христос был для меня великим откровением, радостью, что действительно, смерти нет. Через Иисуса Христа, через Православие я получил ответ на проблему смерти. Это то, что любого человека заинтригует, любой человек в какой-то период своей жизни задаётся вопросом: в чём смысл нашей жизни, зачем всё это, зачем нужен этот труд, труд наших родителей и нас самих, если всё это оканчивается смертью и могилой, смрадом! Если это так, то в жизни нет никакого смысла, и любой человек поднял бы руку на себя, если бы это был конец. Но, к счастью, это не так. В христианстве я нашёл всё! Я нашёл смысл собственной жизни и смысл жизни других людей – что это вечные существа, что это мои братья и сёстры. Нет смерти, есть только переселение, как сказал Црнянски.

- Как отреагировали Ваши друзья?
- Знаете, как: в Париже у меня были приятели, но не было каких-то глубоких жизненных отношений, это были мои коллеги, которых больше интересовала карьера. Но в «Св. Сергии» я познакомился с несколькими сербами, которые стали мне близкими и дорогими людьми, потому что стремились к тем же целям. С течением жизни вы просто меняете друзей и приятелей и начинаете выбирать и сближаться с теми, с кем у вас одинаковое трансцедентальное понимание. Когда я открыл для себя Христа, сама по себе карьера художника перестала быть важной для меня, я перекомпоновал шкалу ценностей. Я просто понял, что нет жизни без Христа, нет жизни без чувства, что Бог – творец Универсума.

- А Ваша мама, как она восприняла Ваше решение?
- Никак не приняла, ни отрицательно ни положительно. Всё-таки и у моей мамы были другие планы, но как женщина из народа она знала о ценности Церкви.
Она не была очень церковной и не выставляла напоказ свою веру, но я видел, как она тайно молится, особенно когда плачет, я это видел, у неё был дар слезоточения. 
Могу сказать, что обычно люди жалеют о том или о другом, а моя жизнь была прекрасной, наполненной; мой дух был таким, любознательным в положительном смысле, не познание ради познания, хотя, искренне говоря, было и такое в один период между двадцатью и тридцатью годами, человек тогда более всего суетен, желает как можно больше узнать и показать – музыка, живлпись, общее знание, но это не долго длилось. Слава Богу, у меня всё понемногу в течение жизни перекомпоновалось. Я просто находился в состоянии лёгкой эйфории, настолько я полюбил вечную жизнь, настолько мне это было дорого. Вначале, пока я не знал, что душа бессмертна, даже времена года были для меня полны меланхолии: весна, осень... Я сам себе задавал вопрос, к чему всё это? Потом услышишь, этот умер, потом – тот, потом умирают великие люди, и сам себе задаёшь вопрос, куда они все уходят... Много было внутренней борьбы с тем, каков смысл всего этого, но когда я вышел на свет знания о Воскресении, во мне это вызвало огромное воодушевление. Я склон сказкам, живописи, и для меня это стало реальной сказкой – что смерти нет. Действительно, я считаюсь теперь с тем, как я буду там принят, не знаю, каковы критерии, но знаю, что я не иду в никуда, а в какую-то реальность. Я чувствую, что мои мама и сестра радуются, что я монах.

- Из свободолюбивых художнических вод вы выплыли и вошли в совсем другие воды, в духовные. Как это выглядело?
- Я не сразу ушёл в монастырь. Я вернулся в Сербию и столкнулся с колоссальными проблемами, которые должен был решить в себе, перекомпоновать ценности. Было это тяжело и мучительно, что совершенно естественно. Прежде чем вернуться, я понял, что меня всё меньше привлекает мирская жизнь. Я понял суть поучения:  какая польза человеку в том, что он получит весь мир, если он при этом навредит своей душе. Для меня это было ключевой фразой, потому что я понял, что ты можешь быть прекрасным художником, но это совсем не значит, что будешь успешен, т.к. это зависит от многих других факторов. Так что, когда я это понял, я принял решение вернуться в Югославию. Я прожил прекрасный период времени, посещал монастыри, общался с паломниками, это было прекрасное время в моей жизни. Случались и неприятности, меня даже шабацкие суповцы (СУП – секретариат внутренней полиции) вызывали на информативный разговор, но я воспринимал это, скорее, как успех, потому что если нас не преследуют, то какова же мне плата? Не знаю, заведено ли на меня досье в полиции, я был бы счастлив, если оно есть. Я жил в каком-то своём мире и знал, что это правильный выбор. Конечно, меня интересовала внешняя действительность, в той мере, в которой я был связан с ней, а вообще-то я жил как внутренний эмигрант.
Я начал приближаться к монастырю, наблюдал издалека, что там происходит, что там делается, и постепенно, по чуть-чуть, приходил и уходил. Это не было легко, потому что я был городским человеком, мой жизненный путь был таким же, как у всех парней из города, я не был приучен к физическому труду.  Поколения того времени, если хотели Господа Иисуса Христа и монашескую жизнь имели на выбор две возможности – Святую Гору, которая находится на передовой линии борьбы, на самой тяжёлой, где вам предстоит полностью предаться самым тяжёлым подвигам, труду, бдению; а вторая возможность – сельский монастырь в Сербии, где вам надо выполнять самые тяжелые физические работы, начиная с рубки дров в лесу и заканчивая всеми полевыми работами, сбором кукурузы, заготовкой сена и т.п. Тут нечего уметь, но мы, дети города, никогда этого не делали, мы не были приучены к сельскому труду. Я приходил и уходил, были и моменты отступления, нелегко было враз переломить себя и привыкнуть к такому образу жизни. Но после некоторого времени я решил поехать в Косово, где владыко Артемий очень мудро предводил молодых. Там, в Зочиште, я и стал монахом. Я получил прекрасное послушание – рисовать иконы, потому что ещё в Париже научился иконографии у о. Георгия Дробота. Пение и рисование были моими послушаниями. Я оставался там до 1995 г., когда по благословлению владыки Артемия перешёл в монастырь Лелич, который тогда только что был организован и управлялся из монастыря Каоне, это было одно братство. Из Лелича я перешёл в сремскую Епархию, потому что в Леличе у меня не было покоя, а если ты хочешь рисовать, то должен быть в тишине. В Лелич постоянно приезжали автобусы, а у меня было послушание быть и музейным работником, и я постоянно вынужден был прерывать рисование. Поэтому я хотел забраться в монастырь, в котором больше покоя. Вот я и приехал в Шишатовац, здесь небольшое братство, которое создаёт для меня возможность рисовать. Работаю над иконами и пишу портреты - я получил на это благословление ещё от владыки Артемия, который сказал: «Поскольку каждый лик есть неповторимая иконичность, то монах может писать и портреты. Все различаются между собой, это создаёт возможность для бесконечного творчества.»

монастыр Шишатовац

- В настоящее время многие скитаются от одного монастыря до другого, не находя покоя. Что Вы думаете об этом?
- Чтобы правильно ответить на этот вопрос, надо познать души этих людей. Люди, которые сейчас махом принимают решение уйти в монастырь, несут огромное бремя из мира: или они из разорённых семей, или не были успешными в жизни общества, не смогли приспособиться, а с другой стороны, опять же, чувствуют трансцедентальную жизнь, ищут любви и общности. Но тот багаж, который они несут с собой, делает невозможным для них окончательно бросить якорь в одной среде. Вероятно, существует и то, что и я сам в себе чувствовал, а это - просто невозможность соответствовать поставленным задачам. Вот, я опять буду говорить о своём стаже послушника. В 35 лет я впервые видел, как телится корова, и мне было страшно. Потом, когда вспомню работы по извлечению дерева из леса. Надо было цепью с помощью коров вытащить дерево, которое упало, но предварительно цепью укрепить это дерево за ярмо и только потом вытаскивать. Я боялся, что цепи повредят мне пальцы, и тогда – ничего от рисования. Так что, были здесь проблемы, просто непривычность к грубому труду.
- И всё же Вы не отступили!
- Нет. Я как-то всё время видел себя монахом, а особенно когда видел монашество в Париже, греческих и русских монахов, которые приходили на «Св. Сергия», тут было центр. Уже после я понял, что ценным в Париже было – это православные церкви. То монашество было – духовная элита, что-то, действительно, очень возвышенное. Монашество – это показатель, это барометр целого народа, его зрелости и общего оптимизма; там, где монашество развивается, тот народ находится у линии подъёма, а там, где уменьшается, знайте, тот народ исчезает. У нас, я думаю, развивается.

- Есть ли у Вас какой-то совет для молодых?
- Я бы всем посоветовал не отступать. Пусть перепрыгнут через тот ров как смогут, но только идут вперёд, не останавливаются, и если не перепрыгнут с первого раза, если не перепрыгнут ни на пятнадцатый раз, тогда на двадцатый раз. И ещё, надо знать, что наше время было специфичным: духовники были, но надо иметь ввиду всё окружение, это было время коммунизма, тоталитарной идеологии; необходимо было одолеть, я бы сказал, огромную силу вокруг себя, этот какой-то страшный маховик, который двигался в одном направлении, а вам надо было идти в противоположном.

- Вы не считаете, что маховик искушения современного мира ещё более ускорился за эти двадцать лет?
- Да, но не забудьте, что сейчас есть гораздо больше источников информации, есть книги, есть даже и радио, что нельзя было и представить в моё время. Это означает, что вы можете получить информацию и как-то организовать свою жизнь в тот момент, в котором вы находитесь. В любом случае, я думаю, что нет на планете места, где человек не может спастись, понятно, где-то с большим, а где-то с меньшим усилием. А когда мы говорим о городской среде, человеку необходимо мудро сбалансировать активную внешнюю часть жизни: контакты с людьми, профессиональность и т.д, но также и найти в себе силы уйти из того мира, чтобы молиться Богу, чтобы в себя впускать благодатные силы смирения и чтобы потом, усилив себя таким образом, снова вернуться в тот самый мир.

- Для многих сейчас не существует Бог, или вообще не существуют авторитеты. Как жить в таком мире?
- Это огромное несчастье и огромное заблуждение. Моё поколение, и я вместе с ними, действительно прошло Сциллу и Харибду. Как говорит Достоевский, моё «Осанна!» прошло через большие страдания, всё оплачено дорогой ценой. Это так страшно, что многие не принимают существования Бога, это всё равно что бы вы против своих родных родителей сказали, подождите, дайте-ка я проверю, родные ли вы мои отец и мать. Это доказательство тому, что люди, которые так думают, в сути своей испорчены, потому что только тот, кто испорчен до глубины души, может сказать Богу – нет! Человек так устроен, что он может противиться Богу, но это может быть у людей, я это видел, которые находятся в огромной печали, в страданиях, они иногда могут хулить Бога: за что это, за что то... Но воспротивиться Ему просто так означает, что бесовская сила проникла глубоко в душу, и поэтому она встала на сторону демона. Но в то же время, Бог – милостив, любит каждого человека и хочет, чтобы все люди дошли до познания Истины и чтобы все спаслись, поэтому примет и такого, если он когда-то произнесёт: «Осанна!»
- Некоторые считают, что именно из-за большого количества людей, которые находятся вне Церкви, надо ещё больше миссионерствовать, ещё больше трудиться, что иногда не делается достаточно.
- Ещё первые христиане писали о совершенстве Христианства и несовершенстве христиан. Мы абсолютно осознаём это, свои слабости, особенно мы – православные. Мне кажется, что у нас как-то нет таланта для той горизонтали, мы идём от случая к случаю и ждём, что человек сам внутри себя услышит голос. А нужно иметь ввиду, что мы испорчены периодом, который находится за нами, ни много ни мало полстолетия духовной сонливости. Поэтому неудивительно, что у нас нет всех тех учреждений, что мы не развили все те богатые возможности для христианского труда. Но не позволять, чтобы Церковь присутствовала (в обществе), это всё равно, что сказать, что воздух не может быть на некоторых территориях. Церковь, церковный дух, точнее, христианский дух должен присутствовать везде, а хочет ли его кто-то принять или нет – это уже дело лично каждого.

- Критикуя какие-то негативные явления, есть у нас такие, кто зашёл так далеко в этом, что ушли из-под крыла Церкви. Что Вы нам можете сказать о них?
- Зилотизм, - как я это чувствую, в какой-то степени одно время у меня это тоже было, - всегда наступает из-за недостатка духовного континуитета. В коммунистический период мы жили чуть ли не отдельно от христианской истины, мы были просто потребителями и пользователями вульгарного материалистического знания, у нас не было духовного сознания параллельно с ним, это и приводит к расхождению. И теперь, когда кто-то долго живёт вне Церкви, а потом в какой-то день забредёт в неё, тогда происходит общее внутреннее смятение, и зилотизм возникает, главным образом, как реакция на ту часть жизни, которую мы прожили безбожниками, без Христа и вне Церкви. И именно те ошибки, которые мы сделали в тот период, именно они толкают к зилотизму, к крайности. Даже в самом обычном поведении – когда видишь, что кто-то вошёл в церковь, и театрально кланяется, и касается земли, всё в порядке, может быть, человек и должен так делать, но показывай Богу свою пониженность, когда ты один, а когда вокруг люди – будь сдержаннее. А обычно такие люди перебарщивают в этом, и не только с жестами, но и с понятиями. Действительно, можно сказать, что современные зилоты не чувствуют или не почувствовали атмосферу Церкви, которая воинственна – это борьба с собственными грехами, с бесами и с людьми. Они желают слабости некоторых людей в Церкви приписать целому понятию и как таковые создают раскол. В Париже я слушал проповедь отца Мразева, который сказал, что даже при самой большой борьбе с собой, с собственными грехами, с бесами, с внешним миром, человек носит в себе и унесёт с собой на тот свет каку-то тень. Редко кто уходит совершенно очищенным. Но утешительным является то, сказал в той же проповеди о. Мразев, что Господь Своим Дыханием очистит эту тень, очистит из милости.

- Как себя вести с зилотами?
- Лучше всего на них влиять таким образом, что не осуждать их, просто позволить им самим изжить свой зилотизм; лучше всего, чтобы они сами вернулись в лоно Церкви, без давления, тем более, что наша Церковь не агрессивна. Пусть это пройдёт само по себе. И вот ещё что хочу сказать: зилот – греческое слово и означает «ревнитель». Это те, кто ревнуют, кто явлется духовными чистюлями и кто хочет, чтобы всё до мелочей соответствовало тому, что говорили и делали Святые Отцы.

- Появляется ли это из-за недостатка любви?
- Можно так сказать, это плетёнка из большего количества нитей. Да, в любом случае, и недостаток любви, недостаток духовной широты, потому что где нет любви, там нет и духовной широты. У них экстремальное понимание Церкви. Духовная жизнь – это обоюдоострый меч. Особенно в молодые годы необходимо, чтобы у человека был свой духовник, чтобы он был послушен ему и не менял его; даже если духовник, может быть, что-то скажет и ошибочно, необходимо слушаться его, потому что послушание настолько велико само по себе, что покрывает даже некоторые недостатки. Вот, расскажу вам, о чём спрашивают люди, когда не понимают сути Церкви и Святых Тайн. Когда я был в Леличе, одна женщина спросила меня: «О. Фотий, могут ли бесы легко пройти через те части моего тела, на которые не попала вода крещения?» В общем-то, наивный вопрос, на который я ответил следующим образом: «Бог с тобой, ты ведь крещёная. Даже если тебе окропили только голову и волосы, ты уже крещена.» Есть много незнания и наивности, буквального понимания. Конечно, мы знаем из истории, что когда при каких-то обстоятельствах нет воды, то достаточно нескольких капель для крещения, или даже использовали песок в пустыне - есть и такие примеры. Царит огромное незнание, и мы сейчас платим цену той удалённости нашего народа от Бога.

- Когда к Вам приходят посетители и хотят поговорить, можете ли Вы оценить, в каком они духовном состоянии, знают ли о вере, о Церкви...?
- С течением времени, с учётом того, сколько я уже нанизал лет и с учётом моей духовной жизни, которую я провёл в нашей Церкви, человек становится чувствительным и в состоянии в первые три секунды почувствовать, какая душа перед ним и где она, примерно, находится. И тогда соответственно тому приспосабливается разговор. А людей, чаще всего, интересует, почему я ушёл в монастырь. Я не говорю о других, я говорю о себе, о том как я решился на это. Одна из причин, которую я пытаюсь объяснить людям, есть та, что я видел в Париже, как живут там русские, им совершенно не мешало, что они жили в таком мегаполисе как Париж. Тогда я увидел, какими мы должны быть и какие мы есть на самом деле.

- Что нужно сделать?
- Нужно очень много сделать, ни много ни мало надо вернуться в 1941 год.
Задумайтесь, как это страшно. Раны очень глубоки, и то, что происходило на этом пространстве, туманит и цементирует состояние духа, так что тяжело, нам потребуются десятилетия, чтобы прийти в себя сначала, чтобы из обмана вернуться в реальность. Мы уже приходим, это очевидно, но хотелось бы, чтобы это было быстрее.
- Сегодня многие хотят иметь монахов в духовниках.
- Святые Отцы совершенно определённо говорят, что не надо необдуманно исповедоваться тем, ко вам не соответствует, это старое правило. Не надо исповедоваться там, где вы чувствуете, что не сможете открыться. Поэтому, если кто-то считает, что ему подходит какой-то духовник в монастыре, пусть это делает, но и в городах есть священники, которые действительно высокодуховные и к которым надо прийти исповедаться и принять их как духовников.

- Есть много вопросов, о которых верующие часто спорят, например, сколько раз причащаться?
- По своему опыту скажу, что здесь нет правила. В этом и заключается деликатность и трудность Православия, что здесь нет строго определённых позиций: это смеешь, это не смеешь! Можно и так и так, всё зависит от духовного состояния, духовной ситуации. Хорошо, конечно, когда причащаются часто, только не надо, чтобы это становилось правилом, и чтобы они каждый раз подходили к Потиру. Человек должен приступать к Чаше, если он, действительно, придерживался поста, в среду и пятницу, тогда не обязательно поститься целую неделю, но надо всегда иметь будное око, которое следит за внутренним миром, и чтобы это око было настолько критично, чтобы могло сказать: стоп, не сегодня, в другой раз.
- Есть верующие, которые буквально поняли связь между исповедованием и причащением, таким образом, они исповедуются перед каждым причащением.
- Не надо превращать это в привычку, а просто – когда человек почувствует, что ему есть, что сказать, когда сфокусирует какую-то проблему, какие- то пртоявления или что-то, что случилось, тогда пусть это выскажет. В общем, не надо исповедоваться во всякой мелочи: может пройти иногда и полгода, а у человека не будет потребности в исповеди, ему нечего будет сказать. Конечно, мы постоянно боремся и с помыслами. Самое важное в жизни христианина есть борьба с помыслами, точнее, чистота ума и сердца. Это основа всего, всё остальное – листья, а плоды, фактически, это когда человек сможет держать себя в чистоте как можно дольше.

- Когда и как надо молиться?
- Кроме тех молитв, которые мы читаем регулярно, очень важно произносить Иисусову молитву, независимо от того, сколько раз, и независимо от того, был ли ум всё время сосредоточен на ту молитву; хотя Святые Отцы говорят - найэффективная молитва, когда ум сосредоточен на словах молитвы. Но поскольку люди – слабые существа, то иногда мы делаем это несовершенно. Ум часто блуждает, скитается в то время как мы произносим молитву, но уж лучше так, чем никак. Потому что, если мы не понимаем и не слышим, то слышат бесы, они чувствуют, когда человек произносит молитву. В старые времена, когда кто-нибудь жаловался, что читает святое Письмо, но ничего не понимает, Святые Отцы отвечали: «Читай-читай, дитя, бесы понимают!» Бесы – главные виновники всякого зла в человеке, они хотят разрушить его душевный мир и состояние благодати. А в нашем веке есть большой отход, большое удаление от Бога и от молитвы. Нет необходимости в том, чтобы человек постоянно находился в молитве, но чтобы помнил о Боге, каждые три-четыре секунды обращал ум к Богу: пока человек находится в пути, пока делает какую-то механическую работу... Помнить о Боге – это уже есть молитва, это нахождение возле Него. Когда этого нет, то открывается пространство для бесовских стрел, которые ранят человека. А страшная бесовская мысль может дестабилизировать состояние духа человека, сделать его несчастным, что он даже в течение нескольких часов может страдать из-за какой-то ужасной мысли, которую в него вбросил демон, а человек её принял и продолжает принимать.

- Как у иконописца, какой у Вас подход к иконе?
- В своей работе я придерживаюсь исключительно Византийских канонов, как предписала древняя Церковь. Считаю, что очень хорошо, что у нас нет экспериментов, просто, в каком-то смысле, непристойно слишком показывать какую-то индивидуализацию, потому что смысл иконы в том, чтобы представлять не того, кто её написал, а вечную Истину.

- Значит, Вы считает, что в иконопись не надо вносить новшеств?
- Не надо, достаточно того, что уже существует. Мы можем по своему чувству эстетики что-то изменить в цвете, немного в рисунке, особенно в выражении, в лике... Лик должен быть смиренным, обращённым к Богу, несколько отстранённым от этого мира. К такому лику мы должны обращаться и искать покой, которого, к сожалению, пока мы на этой земле, у нас нет всегда.
- Есть молодые люди, которые хотят, как они говорят, оставить печать времени, в котором живут. Некоторые из них даже добавляли к иконе небоскрёбы на дальнем плане.
- Может быть, эти небоскрёбы кому-то что-то и значат, а моё понимание таково, что я уже нахожусь в вечности и время для меня ничего не значит, настоящее время для меня ничего не значит. Можно находиться в 22-м или в 23-ем веке, но для спасения это не имеет никакого значения. Может быть, кому-то это визуально что-то представляет, какая-то пестрота, что-то новое, я думаю, это ближе всего тем духам, которые постоянно ищут что-то новое, а зачем? Нет ничего нового под небесным сводом, как говорят Святые Отцы. Новое – это только Воскресение, всё остальное повторяется. Есть такие иконы сейчас, что вы просто испугаетесь, как Бабы-Яги. Считается, что чем больше исказишь лик, чем больше деформируешь и доведёшь до гротеска, тем лучше икона. Нет, в иконе должна быть красота, трансцедентальная красота, покой, тишина, которые исходят от неё, а не ужасающий взгляд и какое-то беспокойство.

- В Греции часто пишутся иконы с композициями, которые, скажем, предупреждают людей о последствиях аборта и т.п. Что Вы думаете по этому поводу?
- Думаю, что против белой чумы и детоубийства надо бороться другими средствами и другим способом, больше через духовное просвещение людей, но ладно, иногда подойдёт и картина. На некоторых людей очень сильно влияет показ ада, который я видел на одной из греческих репродукций. На ней в самом ужасном виде показаны жуткие животные и лики, которые мучают грешников в аду, и это впечатляет.

- Что Вы больше всего любите писать из икон?
- Я люблю каждую икону. Хотя больше всего я люблю Богородицу с Господом, особенно «Умиление», на которой Господь как-будто играет с Богородицей. Здесь предоставляется возможность для прекрасного освещения, нет никаких жёстко прописанных теней, а всё так «офумато» (художестсвенно размыто, неясно – прим. ред.).

- А выставка, не подумывали ли Вы о том, чтобы порадовать нас выставкой?
- Нет, только не это. Знаете что, именно потому, что когда-то я очень внимательно следил за событиями культурной жизни, я сторонник того, чтобы монашество и культура не очень-то смешивались. У монашества есть свои рамки, в которых оно должно существовать, наша миссия преимущественно духовная – просвещать и помогать другим людям здесь, на этом свете, открыть им и показать смысл жизни; тем осознанием, до которого мы дошли сами или с помощью Святых Отцов, осветить жизнь людей, как фарой, и сделать её лучшей и более осмысленной.

- Пишете ли Вы и портреты?
- Поскольку у нас в Монастыре нет прихода, мы никого не хороним, не венчаем, только я крещу, и то бесплатно, потому что я считаю, что входящий в Церковь не должен ничего платить, итак, у нас нет прихода, но я пишу иконы и, конечно, через службы и контакты с людьми знакомлюсь с ними, а они с моими работами, и тогда они выбирают, нарисовать ли мне для них портрет или икону. Сейчас я, главным образом, пишу достойных верущих людей. Знаете, в этом нет суетности, хочу это подчеркнуть, потому что каждый монастырь должен иметь портрет, чтобы со временем можно было увидеть, кто когда жил.

- А как возникла идея написать портрет о. Гаврилы?
- Ну, о. Гаврило как-то позвонил, спрашивали друг друга о здоровье, и он сказал о том, что у него уже есть проблемы со здоровьем, да ведь и лет-то уже немало, и тогда я сказал: «Давай напишу твой портрет, годы уходят, пусть сегодня-завтра останется какой-то след». Он послал хорошие фотографии, и я в течение целого Великого поста работал, во мне как раз было смирение, не было посещений, было холодно, тогда и шла работа над портретом. Я доволен, я видел, что мне действительно помогал Господь во время работы над портретом - по той лёгкости, с которой я писал архимандрита Гаврилу. Вообще-то, мы давно знакомы.

о. Гаврило

Мы познакомились с о. Гаврилой ещё в Хиландаре. Он всегда был в хорошем настроении, именно так я представляю православную душу, когда нет никакой мрачности, тяжести, это хорошее настроение, даже с лёгкими шутками, к месту, не неприятные, это оптимизм, который веет из его личности. Он всегда был аккуратен, помню его по Хилендару как монаха, который всегда носил с собой какую-то волосяную торбочку. О. Гаврила – прекрасный и честный человек.

Перевод с сербского: Елена Заричная Йиндра

|

Postao 12/05 u 05:00 PM

Post poslije: Ruski2

<< Pocetna stranica

ТЕКСТЫ НА РУСCКОМ

Дорогие посетители веб-страницы монастыря "Лепавина"! Из-за большой посещаемости наших веб-страниц сочту за честь взять на себя обязательство и на русском языке описывать вам события из жизни сербской православной церкви и монастыря "Лепавина". Горячо надеюсь и верю, что Господь поможет мне в этом!

С Божьим благословением из монастыря "Лепавина" , Архимандрит Гавриило